Марвин Бленкс встал и вышел, сказав, что сейчас еепривезет. Остальные тоже разбрелись, поэтому вьюжный рассвет мы с Келливстретили вдвоем, сидя у двери лавки под одеялом и сжимая винтовки. Небобыло серым, снег валил большими хлопьями, как драная, грязная шерсть, иветер разносил его во все стороны, завывая и не боясь ругани, котораянеслась в его адрес от канав и с обледенелых крыш. Даже дома напротивоположной стороне улицы были плохо различимы за снежной пеленой.Погода была хуже не придумаешь, поэтому я не стал уворачиваться, когда Келлиприжалась ко мне, крадя у меня тепло, но даря в обмен свое.

Первый час мы довольствовались ничего не значащей болтовней, вроде «Тебехватает одеяла?» или «Хочешь еще кофе?» Время от времени ветер доносил донас ружейные залпы. Через некоторое время, когда я уже надеялся, чтоопасность миновала, из-за угла лавки раздался звон высаживаемого стекла. Явскочил на ноги и велел Келли оставаться на месте.

— Я пойду с тобой, — сказала она, расширив глаза.

— Нет! Кому-то ведь надо стеречь фасад. Будь здесь, я мигом.

На ветру у меня мгновенно покрылись льдом брови. Я не виделдальше считанных футов. Прижимаясь спиной к стене, я добрался до угла ивыскочил, готовый стрелять. В лицо ударил снежный заряд. Я двинулся вдольстены дальше, слыша, как колотится под курткой сердце. Внезапно передо мнойвозник воздушный водоворот, втянувший в себя снег, и я увидел в просветеобезьяну. Она стояла в дюжине футов от меня перед разбитым окном; шерстьтвари была почти одного со снегом грязно-белесого оттенка, в лапе онасжимала кость на манер палицы. Обезьяна была костлявая, дряхлая, с вылезшейместами шерстью, со сморщенной, как чернослив, черной мордой. Зато на этойморде горела пара совсем молодых голубых глаз. Язык не поворачиваетсяназвать голубые глаза «дикими», но ее взгляд был совершенно дик. Она яростноморгала, что свидетельствовало о безумной ярости: сила этого взгляда на