любопытства поскакал на звук и еще через милю увидел под скалой краснуюмашину с кабиной-пузырем. Я уже видал пару таких, когда ездил в последнийраз в Уиндброукен за покупками: их мастерил какой-то старик по чертежам,полученным от Капитанов. О машинах болтал весь город, но я не находил в нихпроку: ведь единственным плоским местом, где на них можно покататься, былапустынная равнина. На голове у человека красовался золотой шлем, искрившийсяна солнце. Приблизившись, яразглядел, что водитель колотит ладонью по рулю, издавая пронзительныегудки. Даже когда я остановил лошадку перед машиной, он не прекратил своегозанятия, словно не видел меня. Я смотрел на него с полминуты, а потомкрикнул:

— Эй! — Он глянул на меня, но лупить по рулю не перестал. Гудок был такойпронзительный, что лошадка занервничала. — Эй! — снова крикнул я. —Прекрати, не то накличешь обезьян.

Это его образумило — правда, ненадолго. Он обернулся и сказал:

— Думаешь, мне есть дело до обезьян? Черта с два! — Гудение возобновилось.

У шлема была решетка, загораживавшая лицо, но я все же рассмотрел, что оно унего заостренное, бледное, с косыми глазами; сам водитель был одет в красныйкомбинезон под цвет машины; впрочем, комбинезон не скрывал его болезненнуюхудобу.

— Пусть тебе нет до них дела, — сказал я, — но если не прекратишь этот шум,они начнут швыряться в тебя камнями. Обезьяны уважают покой и тишину.

Он перестал гудеть и воинственно уставился на меня.

— Хорошо, — сказал он. — Подчиняюсь судьбе. Мое будущее предопределено.

— Да ну? — усмехнулся я.

Он откинул прозрачную крышу и вылез из машины. Моя лошадка попятилась назад.

— Я пересеку равнину, — заявил он, выпятив грудь и покачиваясь; можно былоподумать, что этот тщедушный человечек мнит себя десятифутовым верзилой.

— Вот оно что! — Я посмотрел на запад, в пустоту, простиравшуюся до самого