— Негляда, — прошептал он, — откуда ты взялась?

Похоже, так толком и не сообразил — где он…

— Что с тобой произошло? — грозно потребовала Чернава. Времени слишком мало, того и гляди, травница вернется, да и таиться больше не было смысла. — Говори!

— Сомлел я на жаре, что ли? — старик попытался приподняться, но не удержался, опять откинулся на спину. Голова его глухо стукнулась о лавку. — То одно мнится, то другое…

— Что мерещилось? Сила!

— Потемнело в глазах будто, а потом сгустился сумрак окрест, клочья туманные повздрогнули, закружились-завертелись, косицами белёсыми заплелись. Вдруг вспыхнули мертвенными огнями Лунные тропы, во тьме ночной очерты чьи-то выткали. Вроде, женщина — только призрачная, холодная, безликая… Идёт — будто в воздухе парит — земли сырой ногою не касаясь… Хочу встать, а не могу, веки — словно свинцом налились, в очи беленою брызнуло, запрокинулась назад головушка, окунулась во сырые мхи, во росные травы… Не понять никак что это — сон, явь… — он облизнул пересохшие губы.

— Не молчи!

— Вижу — Она, призрачная… всё ближе, ближе подходит… Уже и лицо видно мне: черты тонкие, бескровные; глаза — словно омуты бездонные — безжизненные, мёртвые… над мной наклоняется, словно горьким дурманом обволакивает, голос её в ночи плывёт, листами осиновыми шелестит, как водою болотною затягивает… Подходит — наклоняется ближе, ближе, будто в губы целует — еле касаясь, а мороз-холод лютой судорогой всё тело пронизывает, и сердце в груди замирает, будто смерть скорую чует… — пастух замолчал и задышал часто-часто. Тоненькая жилка на его шее забилась. Покрытая коричневатыми пятнами кожа над ней затрепетала, словно последний лист осенний, срываемый нетерпеливым осенним ветром.

Понятно, какой стезей к ней Морена шла… Не могла удержаться, чтобы жизнь чужую по пути не зацепить… Крепок старик оказался, коль до сих пор жив, да недолго ему осталось… Все одно не жилец, надо помочь старику, чего ему зря мучаться, Морена из своих объятий редко кого выпускает.