Он увидел не это.

Баруха, с бледным до синевы лицом и остекленевшим взглядом, надвигался на него, и в руке сотника был обнаженный меч. В еще играющих радостными оттенками лучах был заметен слабый темный ореол вокруг фигуры сотника, пульсирующий в такт сердцебиению. Намерения нападавшего не оставляли сомнений, а ускользнуть от смертельного удара в узком пространстве между Барухой и высокой кроватью было почти невозможно. Владен упал на колени и завалился на правый бок; меч скользнул мимо его левого виска, вспарывая меховое одеяло в ногах постели. Молодой маг собирался перехватить руку сотника, но этого уже можно было не делать. Железный нож, коротко свистнув высоко над головой Владена, впился Барухе в шею… Теплая жидкость брызнула в лицо волшебника, и сияющее чудо над маленьким замкнутым мирком зазвенело, рассыпаясь.

Следующее, что Владен осознавал и чувствовал – это как он стоит на коленях, а Баруха все не падает, и кровь все брызжет, окропляя голову и плечи, пятная кровать, искажая знакомые очертания вещей. Он попробовал ее на вкус. Она была сладкой, а не соленой, и источала жаркое сияние. Ночь отступала перед ней, равно как и смерть. И звенел, звенел без конца золотой, радостный смех где-то внутри…

Волшебник чувствовал в себе зияющую полость, она быстро наполнялась светом – но не тем, который только что погас, не теплым и живительным, а горячим, знойным, иссушающим. От него по телу бежало лихорадочное тепло, много тепла… Владен резко воспротивился этому. Сияние остановилось, помедлило, как будто удивляясь его противодействию. И вдруг – гневно вспыхнуло алым, обдав каждую частицу тела невыносимой болью. Волшебник услышал крик, едва успел понять, что это кричит он сам, и тут наконец Баруха зашатался и рухнул навзничь, опрокинув светильник, и по деревянному полу, по плетеным циновкам и расстеленным звериным шкурам зазмеились горящие масляные струйки. Анека одним невероятным прыжком перемахнул господскую кровать, бросил на пламя тяжелое одеяло, притоптал… Повернулся к Владену, едва взглянув на убитого.