Река Ниен всегда была где-то неподалеку и в то же время на самом краю Ладонинского мира. В детстве Волькша то и дело слышал: Ниен – то, Ниен – се. Но плавать по ней ему еще не довелось, как, впрочем, и почти всем ладонинцам.

К слову сказать, старший брат Волкан – Торх, в пору своего долгого сватовства к Раде, племяннице Лады-волховы, как-то проплыл по Ниену. Сердобольный таменгонтский ижорец довез его на лодке аж до Лохи, а уж оттуда парнище двинулся к эстиннам пешком. Однако в походе Торха за янтарным гребнем для своей любавы были дела намного занимательнее, чем неторопливое плавание по величавой Ниен. Так что о самой реке Волькшин брат почти ничего не рассказывал. Разве что обмолвился про то, что в устье Ниена островов едва ли не больше, чем в истоках Волхова.

И вот теперь многоводная река подхватила варяжскую ладью и неспешно понесла на юго-запад. В пору было разочароваться – никакой разницы между Ниен и родным Волховом Волькша не видел. Та же темная вода, те же болотистые, поросшие тростником берега. И все-таки это была Ниен – река, по берегам которой жили почти все сущие языки Гардарики.

Волкан махал рукой людям в рыбацких лодках и на прибрежных плесах. Они дивились необыкновенной приветливости варягов и поспешно выкрикивали пожелания счастливого пути. Сын Годины отвечал им на их же наречиях, чем повергал их в еще большее изумление: редкий северянин разумел какой-либо язык кроме родного.

– Ты что, понимаешь это птичье пинькание? – спросил его Хрольф.

– Ну, так… Самую малость, – поскромничал Волькша. Под насмешливым взглядом шеппаря как-то неуютно было сознаваться в том, чем еще несколько дней назад парень гордился: – А что?