– Он – хороший человек, – сказал Хрольф, – только глупый. Потому что честный, – ответил он на недоуменный взгляд парня.

Такие слова об отце Волкан уже слышал. Дворовые люди Гостомысла говаривали и похлеще. Дескать, будь Година не таким честным – жил бы припеваючи, хребет бы оратью не ломал, на столе бы не переводилась белорыбица да говядина, только знай, гни сторону богатых гостей. Так ведь нет же, стоит сиволапый за одну правду и меру для всех, мзды не берет. И как он только умудряется после этого в живых остаться?..

От этих мыслей Волькша закручинился: как после их с Ольгердом бегства сложится судьба их семей, да и всей Ладони? Не обрушится ли на городец буйный гнев Гостомысла? Отличит ли владыка истину от навета? Есть, конечно, у их городка берегиня – Лада-Волхова. Ее именем не то что князя и его челядь, но и буйного норманна усмирить можно. Нет во всей Гардарике ворожеи сильнее, знахарки сметливее и волховы способнее. Почитай, она, что ни день, с Перуном Сварожичем и Ладой-матерью о людских делах беседы ведет. Вот как осерчает она на обидчиков, так и иссохнут они и все их колена, точно Кощеи окаянные.

От видения ворожейской меты Волькша даже заулыбался. Он в Яви представил себе, как на глазах усыхают Ронунг и судейский думец, как корчатся в порче княжеский виночерпий и другие участники заговора…

– Чего лыбишься? – спросил у Волкана Рыжий Лют. – Мамкину сиську вспомнил, что ли?

Никогда еще Волькше так сильно не хотелось съездить Олькше по мордасам. От злости у Годиновича даже потемнело в глазах. Он сжал руками борт драккара и смежил веки. Когда он открыл глаза и посмотрел на Рыжего Люта, вокруг того заплясали искрящиеся мотыльки.

– Ты что?! – отшатнулся Олькша, встретив темный, как омут, взгляд Волкана. – Я же пошутил…