– Русь к берегу! – раздался голос шеппаря: – Заночуем здесь.

Малый островок, к которому причалил драккар, жался к более обширному, точно трусливый зайчишка к кусту. Если не заметить малую, поросшую тростником протоку, то его и вовсе можно было не признать за отдельный лоскут суши. Река, невдалеке уже распавшаяся на два рукава, в этом месте разливалась под стать озеру, после чего ветвилась еще раз.

– А почему не на большом острове? – спросил кто-то из гребцов.

– Места здесь вокруг поганые, болотистые, – пояснил свей. – Сухое место есть только на левом берегу той протоки, что осталась сзади. Но там деревня охтичей. Они хоть и сумьской породы, но задиристы. Чужаков на дух не переносят. Кто из вас будет ночью драккар сторожить?

Добровольцев бодрствовать всю ночь не нашлось. Места пригодного для ночлега тоже. Островок лишь недавно вынырнул из-под половодья и еще не успел просохнуть как следует. Костер из сырых бревен-топляков то и дело грозил потухнуть, и все же варяги состряпали свою грубую крупяную кашу, которую можно было есть только с большого голода. Однако люди Хрольфа, весь день впроголодь махавшие веслами, с благодарностью сметелили и это варево.

Спать улеглись на грубых досках дека.

Волькша не был изнежен пуховыми перинами в доме Годины, однако спать прямо на щербатом деревянном настиле ему довелось впервые. Хотя вряд ли неудобное ложе было причиной того, что он всю ночь ворочался с боку на бок и почти не сомкнул глаз. Впрочем, несмотря на это, дурные мысли не кручинили его разум. Он ни о чем тяжком не размышлял, ничего не страшился, ничего от грядущего дня не ждал. Волькша смотрел на звезды в промоинах ночных облаков, слушал плеск большой реки, вдыхал запахи свежей смолы на бортах ладьи и повторял слова, сказанные ему на прощание Ладой-волховой: «Просто иди по своей стезе, как ее Мокошь прядет…»

Ничего другого ему и не оставалось…

На другой день поднялись затемно. Доели вчерашнюю кашу, которая за ночь допрела, но зато остыла и осклизла.