С тех пор манскап дядюшкиной развалюхи состоял из лентяев и трусов, которых взашей выгнали с других драккаров. С таким сбродом шеппарю оставалось только промышлять мелким грабежом, воровством да обманом на торжищах. Слава Форсети, долгие препирательства со старшими братьями научили Хрольфа выдавать белое за черное и наоборот. А грозный вид, который он сохранил со времен своего недолгого и бесславного боевого прошлого – стальной шлем с полумаской и кожаная рубаха с железными пластинами, – повергали в трепет пугливую сумь к северо-востоку от Готланда.

Так он и жил. Брал в прибрежных деревнях шкуры и мед по дешевке и перепродавал в Хедебю. Угонял кривоногих карельских коров. Разорял, полонил и сжигал дотла мелкие сумьские засеки. Но лопарей в фольки покупали только самые бедные бондэ. Часто за такую «добычу» давали по овце за человека, в то время как латгот или прусс шли по цене быка. А ведь сумь или карелу надо было еще одолеть, скрутить и привести в Хедебю или на Бирку. Какой уж тут прибыток, одни потраты. Гребцы жрут без меры. Паруса ветшают прямо на глазах…

Так что к тому времени, когда на борту драккара появились венедские беглецы, Хрольф, разбойничавший уже второй десяток лет, почти полностью утратил надежду разбогатеть и купить себе бонд. Он мотался по медвежьим углам вроде Ильменьского торжища. Много пил. Сквозь пальцы смотрел на бесчинства и лень своего манскапа. И вообще не заглядывал в будущее дальше завтрашнего дня. Да и что было загадывать потрошителю сумьских засек? И так было ясно, на годы и годы вперед в его жизни не предвидится ничего нового и радостного.

Может статься, только благодаря этой «недальновидности» он и решился взять на борт двух парней, за которыми по берегу Волхова гналась добрая половина княжеской дворни. Что-то взыграло в нем, что-то всколыхнулось. Вспыхнул давно забытый боевой раж. Ни дать, ни взять, пройдоха Локки опять толкнул свея в бок, подмигнул и… исчез.