Еще вчера вечером крошечный огонек задора согревал Хрольфу душу. Наконец-то в его жизни что-то пошло не так. Непривычно. Дерзко. Но сегодня эта искра угасла, оставив только кисловатый привкус осинового дыма.

«Колода я осиновая. Как есть колода. И чего ради я ввязался в эту беду?» – перекатывались в голове шеппаря мрачные мысли.

Плохо ли, хорошо ли, но Ильменьское торжище кормило его последние полгода. И в прошлом году еще полгода. И до этого еще… Венеды уважительно называли его ярлом. Верили на слово. Торговались, опустив глаза долу. А теперь, в одночасье, этому раздолью пришел конец. Вряд ли княжеские люди, над которыми он так потешался вчера, скоро забудут его дерзость. Особенно тот норманн, которого вселившийся в шеппаря Локки обозвал безбородым сыном бревна. Да, уж… Исток Волхова теперь заперт для шеппаря этим «бревном» точно каменной плитой.

Но больше всего Хрольфа злило то, что венедские парни оказались вовсе не теми, кем он их себе представлял, приказывая манскапу грести к берегу. В головокружениях, что почти месяц мучили его после Ярилова дня, они мнились ему Суртом и Дайном, способными в одночасье переменить его жизнь. А на поверку рыжий здоровяк оказался туп, как полено, и заносчив, как зубр, его щуплый приятель и того хуже. Где это видано приказывать шеппарю: или русь к берегу, или в воду прыгну? Хрольф недоумевал, что удержало его меч в ножнах. Да за такую выходку он не помиловал бы ни одного человека на драккаре, будь то хоть трижды загребной. Люди должны знать свое место! И все же, когда сегодня в предрассветном полумраке шеппарь встретился глазами со щуплым венедом, необъяснимый страх охватил свея, точно он попал в пещеру к троллям, ну, или оказался один против волчьей стаи.

Нет уж! Не было у него на борту ратарей. Но и такие странные инородцы ему без надобности. Так или иначе, от них надлежало избавиться. Того и гляди, разрушат венеды и без того не слишком устроенный уклад жизни потрепанного драккара.