Если он может спать на гвоздях, готовят ему постель. Ну, а если человек говорит, что ему являются привидения? Чем проверишь? Энцефалографом? Окулист и невропатолог ничего не скажут. Остается психиатр. Вот и весь сказ. Таких, как я, только более настырных нужно искать в психиатрических клиниках. Собрать всех с аналогичными синдромами и попросить описать горящую планету. Психи расскажут, кто во что горазд. Но если найдутся несколько человек, которые опишут одну и ту же в мельчайших деталях картину...

А если я один такой? Если были десятки таких за всю историю человечества? Может быть, таким был Свифт, писавший триста лет назад о спутниках Марса? Безнадежная затея - искать себе подобных.

Что остается? Первое: искать объяснение самому. Второе: смотреть на звезды, выискивать подробности, которые сегодня не видны никому ни в какие телескопы, но завтра должны проявиться. А я бы каждый раз предупреждал заранее. После десятого предупреждения даже Саморуков заинтересуется...

Есть и третий вариант: смотреть и молчать. Записывать. Ждать удобного часа. Так и буду, как мистер Кэйв в уэллсовском "Хрустальном яйце". Уж он-то мог убедить кого угодно. Вот яйцо, смотрите сами! Нет, молчал, прятал под подуц1кой, глядел по ночам, наслаждался неведомым...

Я открыл глаза, вспомнив, что Юра сидит и ждет. Но Рывчина не было. У самого моего носа лежала на одеяле записка: "Спи спокойно, дорогой товарищ. Тетради я взял с собой. Поговорим утром".

На меня шеф не взглянул. За пультом телескопа сидел Юра и страдал. Страдал явственно и нарочито, чтобы Саморуков понял: заставлять Рывчина вести наблюдения-кощунство.

Шеф вернулся утром не очень довольный: ночи в Крыму были облачными, удалось снять всего один спектр. Сейчас Саморуков ходил под куполом быстрыми шагами, ушанка торчала на нем, как опрокинутая кастрюля, полы пальто развевались.

Снаружи было ясно и очень холодно. Снег еще не выпал, но я был уверен, что к утру тучи закроют небо. Видимо, и шеф в этом не сомневался.