- Твой дядя - достойный человек, - упреждающе кивнул Жануарий. Он не любил когда его убеждают в том, что, быть может, и неверно, но все равно неоспоримо. - Если хочешь, я покажу тебе госпиталь.

Муса согласился. "Слишком быстро согласился", - брюзжал внутри него властный голос дяди, но Мусе было ясно - благо распределяется в этом мире странно, но иногда получается почти поровну. Ему, Мусе, досталась симитарра, могучая родня и покровительство земли и стен, зато Жануарий помазан на что-то такое, чего Муса не понимает, и потому перечить лекарю не может. Может разве что разрубить его пополам, получив ожоги обоих глаз (так и будет, если он и дальше попытается досмотреться в глубь жануариевых зрачков). Но симитарра - это средство на крайний случай.

- Сейчас у нас пусто, - Жануарий распахнул ветхую дверь в сарай, выбеленный изнутри известью.

Муса, словно ныряльщик, всматривающийся в соленый аквамарин отмели, заглянул внутрь, где, убранные бедно, но опрятно, стояли деревянные кровати.

- Пусто? А это кто такие? - несмело, но громко спросил Муса, разумея мирную пару, словно две открывающие скобки подряд отдыхающую на льняных снегах ложа. Спящую, белолицую и нагую.

Муса отвел взгляд. Рисовать тело грешно, в особенности обнаженное. Однако, смотреть тело, даже нагое, можно - иначе никак, не слепцы ж ведь. Но вот смотреть на упоительно спящую пару, похоже, нельзя - чересчур смахивает на картину.

- Кто это? - настойчиво повторил Муса, но так как между его предыдущей репликой и этой прошли жалкие секунды (Мусе показалось - гораздо больше) вышло так, будто он суетливо зачастил.

- Это подданные герцогини Бургундской, Изабеллы, несколько церемониально ответил Жануарий, отметив про себя, что весь блеск слазит с записанной арабской вязью титулатуры и выставляет напоказ иноземцам одну какофонию.

- Ее звали Гибор, а его Гвискар, - добавил лекарь, затворяя дверь.

- Не то больные среди христиан перевелись, не то христиане в Гранаде перевелись, - философствовал Муса, меряя шагами пустые комнаты лазарета.