Махардин не спорит. Ему все равно.

- День добрый, Господень человек, - любезный Махардин приветственно подается вперед, то же самое - Алиамед.

- День недобрый, - говорит дервиш, - поскольку один из вас прелюбодей, а другой - убийца.

Махардин и Алиамед не смотрят друг на друга. Они смотрят на дервиша. Брови Алиамеда - силуэт летящей пустельги, лоб Махардина - русло пересохшей реки: морщины, пересечения.

- Ты, - дервиш указывает на Алиамеда, - справил на знамени Пророка кровосмесительное блудодейство и слезы сестры еще не просохли на твоем животе. Посему я называю тебя прелюбодеем.

- А ты, - дервиш указывает на Махардина, - убийца, ибо сейчас ты убьешь прелюбодея.

Когда ветер - былинки в степи колышутся, но их не увидать каждую в отдельности. Возможно увидеть лишь движение. Требуется совершить много движений, чтобы снести голову. Они совершаются, но их не увидеть - только фонтан крови, голова, вприпрыжку скачущая по мягкой щетине былинок, голова Алиамеда. Это потом начинаешь замечать, как большой палец Махардина несмело пробует острие сабли, как он возвращает тяжесть своего тучного тела седлу, как его влажные губы шепчут что-то сакральное, что-то вроде извинений, потом он отирает меч о край плаща, края его ресниц описывают неполное полукружие, он медленно оборачивается к своим людям - все они смотрят на него испытующе, а кое-кто с одобрением.

- Слышали? - густой бас Махардина.

Конники, которым так и не было позволения спешиться, кивают. Все согласны с тем, что прелюбодеяние должно быть наказано, в особенности кровосмесительное. Все слышали. Дервиш врать не будет. У Махардина хорошо получается.

- Спасибо тебе, святой человек, - Махардина выдает дрожь в голосе. Он не смотрит на Алиамеда, который был жив, а теперь не вполне.

- Не за что, - так переводится на человеческий язык кивок, на языке дервиша не значивший ничего. Дервиш не смотрит на удаляющийся отряд, он дивится той жадности, с которой пересохшая земля впитывает кровь Алиамеда Зегреса.