Но Гибор и не думает делать то, за чем, как полагает глупый и пустой Хасан, пошла. Она выходит на окраину сада и зрит сквозь необъятное поле. Она всматривается в черноту далекого города. Алькасар - это огромный мавританский фаллос, населенный доблестными рыцарями, словно семечками огурец. Он таков и днем, и ночью. Но ей неинтересны все семечки. Ей сегодня подавай одного рыцаря, которого зовут Альбин-Амади Зегрес. Его мучит бессонница. Но она не видит его, конечно. Слишком много каменных стен понастроено на пути ее всепрожигающего взгляда. Альбин-Амади Зегрес - каков он собой?

Холодно стоять вот так, совершенно голой Гибор, пора назад.

- Что-то ты долго, - сонный Хасан накрыл бедро краем ковра и зарылся в собственное мятое платье.

Гибор идет к нему без улыбки. Ее правая рука поддерживает левую грудь, словно лунка корсета, а указательный палец левой, скрестной, трет сосок на правой. Это заставляет мужчин становиться губками. Угольный черный треугольник ее лобка словно стяг на копье. На том будущем копье, которое отчасти губка.

Хасан присаживается у ног Гибор, немного стройных, белых и гладких. Безволосых. (Еще в четырнадцать кормилица обмазала мохнатые тогда еще бедра и голени царицы Савской Гибор патокой молочайного дерева и когда патока застыла коркой или, если угодно, кожей бегемота, содрала всю эту кожу резким деловым движением. Так из хаоса родилась эстетика, а из андрогинных ног селянки - ноги мраморной статуи. Волосы на ногах больше не росли, оттеняя своим отсутствием кудри чуть выше.) Хасан пробует ребром ладони растворенную устрицу Гибор. "Ух ты, какая мокренькая шерстка!" - шепчет он и Гибор глотает презрительную улыбку. Если и мокренькая, то совсем не оттого, отчего думает Хасан. Нет, не оттого. Всю дорогу от края сада она неслась словно лань и то, что делает ее кудри влажными это не та золотистая жидкость и не та белесая жидкость с грибным запахом. "Это просто пот", - промолчала Гибор, с облегчением замечая, как Хасан наливается желанием, словно помидор алым соком.