— Что, кровью сторожа не напился?

Сашка сдвинул брови и одарил меня взглядом, за которым обычно следовала фраза «Ну и идиот же ты, Анненков», но промолчал.

Вздохнув, я зашагал к своему кабинету, где имелось вожделенное пиво, причём достаточно холодное, чтобы осчастливить Сашку. Интересно, может ли быть счастлив человек, уверенный, что человечество доживает последние дни?

— Сань, ты счастлив?

— Не язви, мне не доставляет удовольствия убивать людей.

— Да я не о том. Ты… вообще счастлив сейчас? Ну, чисто по-человечески?

— Хм… —  на долю секунды он задумался.

— Вот смотрю на твою гнусную интеллигентскую рожу и становлюсь совершенно счастливым, — радостно доложил он. —  Нет, Анненков, согласись, это пошло — приходить умирать к картинам. Неужто не смог найти менее пафосного занятия? Стёкла, что ли, побить. Мой сосед, например, за три дня расстрелял из охотничьего дробовика семь «Мерседесов». Причём, все белые.

— Гурман, однако.

На ходу я достал ключи, вытащив вслед за связкой несвежий носовой платок, и отпер дверь кабинета.

— И если я его хорошо знаю, то сейчас расстреливает восьмой. Слушай, Анненков, — по Сашкиному голосу стало понятно, что начнёт издеваться, — а ты где хочешь помереть — под Пикассо или этим… как его… Рембрандтом, а?

— Отвали. Может, мне музей как второй дом. Чтоб ты знал, у меня здесь помимо картин ещё и холодильник есть.

Хлопнув дверкой мёртвого, но ещё хранящего крупицы прохлады холодильника, я протянул Сашке бутыль. Его глаза загорелись, и, несвязно промычав слова благодарности, он припал прямо к горлышку. Пока мой друг жадно булькал, я обошёл письменный стол и, привычно коснувшись пыльных безделушек, уселся в любимое кожаное кресло, тут же начав дёргать и крутить ручки регулировки высоты сидения. Это означало, что я нервничаю или возбуждён. А когда рядом находится этот невысокий, вечно лохматый балбес по имени Сашка, я нервничаю и возбуждён одновременно.