— Так вот, дорогой мой эстет недоразвитый. Буду тебя просвещать. Слушай внимательно, слов драгоценных не пропускай. Излагать буду простыми словами, так, чтоб даже ты понял. Что такое, по-твоему, радиоволны и свет?

С этой теорией происходящих на Земле катаклизмов я был прекрасно знаком, но решил подыграть, дабы доставить Сашке удовольствие поумничать. Мне же лично больше нравилось считать, что это всё козни марсиан. Злобных. Со щупальцами.

— Электромагнитные колебания, естественно.

— Правильно, а колебания чего?

— В смысле?

— В прямом. Колебания чего? Что колеблется-то?

— Ну как… то есть… ну, вообще колебания. Электрическое поле, потом магнитное, потом снова электрическое, и так далее.

— Иными словами, колебания некоего «эфира», так? О природе которого мы представление имеем весьма слабое, но используем довольно лихо. Многомерное или иномерное вещество, различные деформации которого мы воспринимаем как появление особого рода материи — электрического или магнитного поля. Так вот. Додеформировались, грубо говоря. Представь, если подуть на блюдце с чаем, то появятся волны. А если на блюдце будут дуть пятеро дюжих мужиков, ещё и в разных направлениях, то чай начнёт выплёскиваться.

— И ошпарит ноги.

Мы вышли к Рембрандту в золочёной раме. Золотой дождь выхватывал полулежащую Данаю из тьмы. Клонящееся к горизонту солнце выхватывало две наших странных фигуры из полутьмы музея.

— Конечно, подобное объяснение звучит, как пересказ Шекспира матом, — продолжил Сашка. — Для моих ушей, по крайней мере. Но в целом теория верна. Могу взять карандаш и расписать все необходимые формулы на любой из близвисящих картин, всё равно толку от них сегодня меньше, чем от туалетной бумаги.

— И не мечтай. Значит, «эфир» стал выплескиваться?

— Ну примерно так.