Пожилой джентльмен не унимался:

– При Сталине за такое расстреливали. И правильно делали. За идеологическую диверсию…

И он принялся пространно объяснять про врагов, которые зачем-то намереваются воспитывать молодое поколение на фашистской музыке, коварно выдавая ее за нашу, отечественную. Управляющий музыкальным центром помалкивал, демонстрируя профессиональную терпимость; критик между тем распалялся все больше и больше. К счастью, в спор вмешался какой-то интеллигентного вида мужчина из толпы. Он предложил парадоксальную версию, согласно которой этот марш мог быть и советским, и фашистским одновременно. Мол, в то время авторского права не признавали, и композиторы не стеснялись тянуть друг у друга мелодии. В качестве доказательства он пропел приятным баритоном отрывок из «Хорста Весселя» «Мой фюрер, мой фюрер, мой фюрер» на мотив «Все выше, все выше, все выше». Этот музыкальный экспромт почему-то сразу убедил потомка героического стрелка, высказывания его стали заметно либеральнее и окончились утверждением, что музыка не виновата, она строить и жить помогает, а что строить и как жить – на то надо самому голову иметь на плечах.

К моменту окончательного примирения и согласия из динамиков уже раздавались политкорректные звуки «Прощания славянки», под которые Петр Иванович, терпеливо дожидавшийся окончания интересной дискуссии, бодро и весело отправился дальше. Посвистывая в такт, он весело шел мимо куцых экспозиций криптографов и электриков и минут через пять оказался в самом дальнем углу выставки. Мало кто отваживался бросить столь дерзкий вызов огромности 14-го корпуса; основная масса посетителей тусовалась вокруг ярких экспозиций, расположенных в центре зала. И Петр Иванович не дошел бы, не преодолел бы скучнейших стендов, увешанных синими схемами и серыми чертежами, малодушно свернул бы налево или направо, но волнующие душу звуки маршей буквально дотолкали его до конца коридора – само движение под музыку радовало, доставляло почти забытое после армии удовольствие от ходьбы в такт.