Значит, его маленькая Мэг действительно была несчастна. Билл не мог произнести ни слова.

— Очень тяжело говорить об этом, — продолжала она, — но если я не скажу, ты не поймешь, а кроме того… это отчасти и моя вина. Если бы я точно знала, жив Робин или мертв, все было бы гораздо проще.

— Не вижу, что бы это могло изменить, — рассудительно заметил Билл. — Если он скверно обращался с тобой, то от этого никуда не денешься.

— Только не думай, что он меня бил. Ничего подобного. Повторяю, я тоже виновата. Я слишком глупая — меня так Легко обидеть… — Мэг внезапно умолкла. Ей почудилось, будто перед ней сидит не Билл — высокий, светловолосый, с открытым мужественным лицом, — а Робин О'Хара, худощавый и смуглый, полный очарования, которое пленило ее, и жестокости, которая разбила ей сердце. Дивные серые ирландские глаза улыбались под черными ресницами, а язык ранил словами, полными горечи. Он знал, как сделать Мэг беззащитной и нанести неожиданный удар, знал, как легко загладить все поцелуем. Но как расскажешь об этом Биллу? Мэг с усилием сдержала дрожь, но виски сдавило от боли, от горьких, невыносимых мыслей.

— Нет, мы не были счастливы. Только вначале… — Только вначале ей казалось, будто она попала в рай и что Робин — сказочный принц, мечта всей ее жизни, ставшая явью. — Робин думал, что дядя Генри выделит мне содержание. В общем, я могу его понять. Ведь я жила в доме у дяди, который относился ко мне, как к дочери, и никогда не испытывала недостатка в деньгах. Он думал, что все это отойдет ко мне — часть сразу, а остальное потом. Очевидно, так считал бы любой человек, не знавший дядю Генри. Когда я сказала, что дядя оставит все деньги на исследовательские работы и что деньги ему только для того и нужны, думаю, это страшно потрясло Робина. Сама я настолько привыкла к взглядам дяди Генри, что никогда не рассчитывала на его деньги. Я хочу быть справедливой и стараюсь доказать себе, что мы оба виноваты: я — что сразу не предупредила обо всем Робина, а он — что слишком многое считал само собой разумеющимся.