- Прошу вас, господин профессор, - худенькая темноволосая машинистка в коричневой блузе Союза немецких девушек протянула ему оба экземпляра.

Он поднялся с кожаного дивана и по зеленой ковровой дорожке прошел к секретарскому столу. Прямо навстречу улыбающемуся фюреру. Художник-академист тщательно выписал каждый волосок. Офицерская фуражка, Железный крест под карманом, орел со свастикой на галстуке, золотой партийный значок на лацкане... "Ну прямо как живой!" Казалось, что это паточное дежурное восклицание сочится из каждой поры тщательно загрунтованного и отлакированного холста. Ослепительно сверкал золоченый багет.

Машинально стал искать вечное перо. Близоруко прищурившись, пытался прочесть машинописные строчки.

- Вот ручка, пожалуйста.

- Благодарю вас, фрейлейн.

Надел очки в черепаховой оправе. Пробежал глазами по строчкам. Остановился на отпечатанных типографским способом словах "...обязуюсь не разглашать содержание беседы"... Подписал обе бумаги. Каждую в трех местах.

- Пропуск отдадите дежурному внизу.

- Хорошо. Благодарю вас. До свидания.

Он выбежал на улицу. Лениво капала серая вода. Сотни ног ступали по мокрому асфальту. Автомобили с шипением разбрызгивали лужи. Где-то кричал репродуктор. Звенели трамваи. Грохотали поезда. Дрожали под военными машинами мосты.

Серая арка подъезда, и двухметровые окаменевшие эсэсовцы по бокам, и свисающее с флагштока кровавое полотнище, и дежурный, и пропуск - все осталось позади...

Свет солнца ударил Орфею в глаза. А сзади на черно-белом кинематографическом экране вздохнула тень захлопнувшейся двери...

День оглушил его. Ворвался привычным шумом, чуть приглушенным тихим шелестом дождя. Поблескивали раскрытые зонты, резиновые плащи. Утекающий ток жужжал и потрескивал в мокрых проводах. Витрины были исхлестаны прерывистыми бисерными струйками.

И все это почему-то казалось удивительно свежим и пронзительно острым, точно впервые увиденным...