Никакого национального чванства. В антипатриотизме романтического хозяина тоже нельзя обвинить. В его пользу молчаливо свидетельствовали липкие бутылки кюммеля и мозельвейна.

Этот загадочный человек почему-то стал очень симпатичен Мирхорсту. Он долго гадал, кем мог быть этот лакомка. Перебрав все профессии, остановился на двух: журналист или капитан дальнего плавания.

...Мирхорст прислушивался к шуму затихающего города. Он уже тяготился неестественной жизнью преследуемого. Знал, что долго так не протянет. Без работы, без денег, с документами, о которых оповещена вся полиция... Конечно, со временем придет что-то новое. Может быть, удастся наладить жизнь, достать новые документы. Но хватит ли сил? И зачем?

Мысли о жене не давали ему покоя. Порой казалось, что ее уже нет в живых, что с тем последним криком остановилось ее больное сердце. Он начинал метаться по комнате, доведенный почти до крайности, разбитый и раздавленный собственным воображением. Пойти туда он, естественно, не мог. Еще глупее было бы посылать Вилли. Они бы выследили его и арестовали их обоих. А другого способа хоть что-нибудь узнать о доме не было. Телефон не отвечал.

Он боролся с собой четыре дня. Потом все же решился. Всю ночь просидел он с трубкой на подоконнике и надумал рискнуть. Это сразу же успокоило его. Что-то в нем окаменело и сжалось. Пришло странное обессиливающее равнодушие. Безумно захотелось спать. Он рухнул на тахту и мгновенно полетел в какую-то мутную и бездонную пустоту.

Проснулся довольно рано. Торопливо побрился. Залепил папиросной бумагой порез на подбородке. Электрический свет утомлял чуть припухшие за ночь глаза. Раздвинул шторы, потушил свет и пошел на кухню сварить кофе. Болезненный дрожащий сумрак тоже раздражал.