— Вернетесь за холмы, дойдете до первой развилки… — объяснял копейщик путнику.

Кнехт пока сдерживался, стараясь быть любезным с монахом.

А непонятливый бенедиктинец уже вступал на мост. Все так же — согласно кивая. Все так же — не сбавляя скорости.

— … Там свернете направо — к лесу…

А острый конец монашеского посоха уже — тук-тук-тук — бодренько стучал по дощатому настилу.

— … Потом — пойдете прямо. Потом…

А монах уже подходил к запретным рогаткам, перегораживавшим мост. Туда же с противоположного берега подтянулись хмурые стражники, которые, в отличие от своего товарища, явно не были склонны к долгим словесным увещеваниям.

— Да куда ж ты прешь-то, осел чернорясный! — Кнехт, семенивший позади бенедиктинца, наконец взорвался. Терпение копейщика было утрачено, весь имевшийся в наличии запас уважения к духовному сану — исчерпан. — Стой, тебе говорят! И капюшон сними! Нечего морду прятать!

Одной рукой стражник грубо схватил пилигрима за плечо. Другой поднял копье, намереваясь хорошенько наподдать древком. И…

Что-то странное произошло в следующий миг. Монах вроде бы и не сделал ничего, а посох в его руке вдруг взметнулся вверх, словно бы сам собой. Острый железный наконечник оторвался от досок и ударил снизу — под подбородок кнехта, за кожаный ремешок, удерживавший шлем на голове.

Удар был стремительным, точным и сильным. Острие посоха проломило кадык, разорвало артерию. И тут же с влажным смачным хлюпом вынырнуло из пробитой шеи. Тугая красная струя окропила заградительные рогатки и доски моста.

Хрипящий, хлещущий кровью в два горла — изо рта и из жуткой рваной раны на шее, — кнехт отшатнулся к невысоким перильцам. Повалился навзничь — спиной проламывая хлипкие перильца. Выроненное копье сразу полетело вниз. Его хозяин на миг задержался над водой. Одной рукой копейщик держался за пробитую глотку, другой — беспомощно хватался за воздух. Увы, воздух оказался плохой опорой. Над краем моста мелькнули ноги. Кнехт с шумным всплеском ушел на дно, придав мутному бурлящему потоку красноватый оттенок.