— Тревога! — истошно проорал кто-то.

Крепкая солдатская брань неслась со всех сторон. Стражники, всполошившись уже по-настоящему, хватались за оружие. Один из кнехтов, отступив назад, спешно прилаживал к арбалету зарядный рычаг «козьей ноги». Стряхнув остатки сна, к мосту бежал бычий рыцарь. Как был бежал — без шлема, без щита, на ходу вырывая из ножен длинный меч.

— Взя-а-ать! — Крик рыцаря разнесся над рекой, перекрывая ругань кнехтов. — Схватить его!

На прежнем месте остался только оруженосец. Растерявшийся юнец стоял столбом со скребком в руке, с вытаращенными глазами и с отвисшей челюстью. Белый конь, подняв голову, тоже смотрел на мост, где события уже развивались вовсю.

Бенедиктинец, хлопнув подолом и широкими рукавами рясы, с невероятной легкостью перемахнул через заостренные колья рогаток. Словно огромная черная птица перепорхнула…

Монаха тут же обступили кнехты. Участь безумца казалась предрешенной. Два копья — справа. Боевой топор на длинной рукояти и булава — слева. Щиты толкают к рогаткам. И вот-вот подоспеет рыцарь с мечом. И арбалетчик уже вкладывает болт в ложе взведенного самострела.

У дерзкого клирика с палкой в руках не было никаких шансов. Но палка эта… вдруг…

Раз — и руки пилигрима провернули посох.

Два — и посох преломился надвое.

Три — и из-под дерева показалась полоска темной стали.

В правой руке бенедиктинец держал диковинный потаенный меч — не очень длинный, прямой и узкий, без эфеса, без дола, с односторонней заточкой, с резким скосом на конце, образующим острие. Верхняя часть монашеского посоха оказалась удлиненной рукоятью, вполне пригодной не только для боя одной рукой, но и для обоерукого хвата. Нижняя — полая, с выточенной сердцевиной, укрепленная железными кольцами — представляла собой ножны. Ее бенедиктинец сжимал в левом кулаке. И не просто так сжимал.