Сильный взмах… Полая палка-ножны описала широкую дугу перед лицами воинов, подступавших слева. Кнехты инстинктивно прикрылись щитами. Только это не помогло.

Ножны были потаенным вместилищем не только для клинка. От резкого движения из нижней части посоха вылетел мелкий и чрезвычайно едкий порошок. Размазанная по воздуху пыльная струйка окутала головы двух стражников. Вопли, проклятия, стоны… Побросав щиты и оружие, оба кнехта схватились за глаза.

Рыцарь с быком на груди больше не требовал хватать чернорясного путника живым.

— Убить! — запоздало прокричал он. — Убить монаха!

А бенедиктинец уже расправлялся с другой парой стражников. Убивал он — не его. Причем убивал клирик быстро, ловко и хладнокровно. Убивал просчитанными, стремительными, скупыми, но смертоносными движениями.

Темный, не отражавший света клинок легко, как хворостину, срубил наконечник с копья, целившего в грудь пилигрима. Второе копье отвели в сторону крепкие ножны, вовремя подставленные под удар. Два ответных удара монаха были столь молниеносны, что практически слились в один.

Рубящий…

Узкая полоска стали, чуть скрежетнув, рассекла кольчужную рубаху и, отмечая свой след другой полосой — широкой, кровавой, — прошла через плечо и грудь ближайшего копейщика. Из пальцев разрубленного кнехта выскользнуло бесполезное древко с косым срезом на конце.

… И — колющий.

Шагнув вперед, монах с силой выбросил руку на всю длину. Ткнул окровавленным клинком под нагрудную железную пластину — в кожаный доспех, прикрывавший живот второго копейщика. Пропорол и доспех, и живот. Плечом спихнул раненого с моста, предоставляя мутным водам возможность поглотить очередную жертву.

С воющими и стенающими кнехтами, ослепленными неведомым порошком, бенедиктинец расправился еще быстрее.