— Ваша милость! — предупреждающе выкрикнул арбалетчик и вскинул заряженный самострел.

Бычий рыцарь, не оглядываясь, отпрянул от моста — с пути арбалетного болта. Рявкнул через плечо:

— Стреляй!

Воинствующий клирик, однако, опередил их и на этот раз. Черный монах вдруг бросил под ноги свой меч и ножны. Правая рука бенедиктинца нырнула в прореху под левым рукавом дырявой рясы и тут же резко, с подкрутом дернулась обратно — словно пуская по воде плоский голыш. И в самом деле — в воздухе мелькнуло что-то маленькое, темное, приплюснутое. Одно, второе, третье…

Глухой стук, звон металла о металл и вскрик раздались почти одновременно.

От шлема арбалетчика отскочила черная металлическая звездочка с отточенными до бритвенной остроты лучами. Еще одна такая же застряла в ложе самострела. Третья торчала между глаз стрелка.

Арбалетчик покачнулся. Шагнул назад. Рука судорожно сжала пусковую скобу, но сорвавшийся с тетивы болт летел уже не прицельно, а вверх и в сторону. Над мостом. За реку.

Стрелок медленно оседал наземь. Арбалетчик стал шестой жертвой монаха, однако рыцарь, потерявший всех кнехтов, был столь же упрям и бесстрашен, как и животное, изображенное на его гербе. Он вновь бросился в атаку, торопясь взбежать на мост, прежде чем убийца в бенедиктинской рясе успеет схватиться за меч. Свой клинок бычий рыцарь держал перед лицом — на тот случай, если придется отражать смертоносные черные звезды противника. Но пилигрим не поднимал меча и больше не метал диковинных снарядов. Быстро и мягко отступив на шаг, на два, на три — и тем немного увеличив дистанцию, — монах неожиданно рванул из-под рясы конец черного веревочного пояса. А впрочем, пояса ли?

Под широкой полой укрывался аккуратно свернутый моток длинной прочной веревки с диковинным кинжалом-крюком на конце. Затемненная, как у потайного меча и метательных звездочек, сталь. Два клинка на одной рукояти. Один — прямой, обоюдоострый. Другой — загнутый, будто птичий клюв или острие боевого молота, — больше похож на миниатюрный серп с односторонней внутренней заточкой.