Ленина любой намек в эту сторону выводил из себя так, что он срывался на крик:

— Бандит! Ворюга! Налетчик! Ты-то что сделал для революции? Народ на восстание поднять — это тебе не банки грабить.

— Э-ээ, — тянул Коба, — Смотри, как он все повэрнул. А кто ратовал за «эксы»? Я для кого грабил? Я для себя грабил? Нэт. Для партии. В горах на бурке спал, на хлэбе и воде сидел, пока ты по Брюсселям и Мюнхенам бизэ трэскал и «карусель» с Арманд и Крупской крутил…

Тишина в Траурном зале теперь наступала лишь когда одного из обитателей саркофага уносили на профилактику. Стоило же им оказаться по соседству, как опять начиналось.

— Ты что думаешь, я твои письма к съэзду нэ читал? — заводил Коба очередную склоку. — «Сталин слишком груб для Генсека», так ты, кажется, там накорябал… Так вот, грубый Сталин своих соратников жопой не называл. И в научных трудах, ругая оппонентов, слово «говно» не писал.

— Потому что у тебя нет научных трудов! Впрочем, я и забыл, ты же у нас великий языковед, — язвил Ильич. — Автор труда «Марксизм и вопросы языкознания». Так вот, батенька, с работкой вашей в этой сфере я не знаком, но уверен, что — говно.

— Ах ты, падаль лысэлобая. Тэорэтик великий… А кто у Гильфердинга для статьи «Империализм как высшая стадия капитализма» все списал? И нэ постэснялся подписать своим именем? Плагиатор! Что ты для народа сделал? С бронэвичка картавил? Брэвно на субботнике носил? Это ты тэорэтик, а я практик. Ты ломал, а я строил. Я вэликий строитель коммунизма, а ты вэликий разрушитель. Поэтому я тут лэжать останусь, а тэбя скоро вынесут и закопают.

— Оппортунист! Сволочь! — отругивался Ленин, но в груди у него поселилось некоторое беспокойство. Он привык к своему саркофагу. Регулярные ванны, заботливый медицинский уход: что еще нужно человеку после смерти? В рай, ад и прочую поповщину Ильич не верил, а потому знал: если закопают — это все. И он замолкал, перебирая горестные мысли, какие могут прийти в голову только закоренелому атеисту.