В 34-м случилось вот что. Из человеческой реки, текущей мимо гроба, вдруг выступил кудлатый сивогривый мужик, выудил из-за пазухи руку с браунингом и с криком «Так получи за все!» нацелился в Ильича. Однако выстрелить злодей не успел: на руке у него, громко визжа, повисла товарищ в красной косынке. Часовые, выйдя из секундного оцепенения, ринулись ей на помощь. Поняв, что затея не удалась, мужик стряхнул с локтя ленинскую спасительницу, ткнул браунингом себе под колючий подбородок и выстрелил, забрызгав кровью пополам с мозгами подбежавших караульных.

— Некий Митрофан Никитин, беспартийный, из крестьян! — докладывал тонким от испуга голосом комендант мавзолея спешно прибывшему начальству, среди которого Ильич с трудом распознал разъевшегося Ежова.

Ленин расценил происшествие однозначно: стрелявшим был кулак, противник продразверстки. Таких, как он, надо немедля приносить в жертву классовым интересам. Куда, хотелось бы знать, смотрят комбеды? Почему все кулаки еще не расстреляны или не сосланы в Сибирь? А если это не кулак, а середняк, значит пришла пора хорошенько пощипать и середняков! Только в союзе с беднейшим крестьянством (и это обязательное условие) пролетариат способен построить крепкое социалистическое государство.

Видимо, в партии сделали те же выводы — потому что вскоре людская река у гроба вся подобралась, почернела и посуровела. Реплики пошли совсем загадочные:

«…кабы теща моя шпионила только на Японию, полбеды…»

«…могилу открыли, а там Гоголь шевелится…»

«…какой толк что карточки отменили, коли аборты запретили…»

В 37-м неожиданно пропал Воробьев. Ленин аж расстроился: сколько лет вместе. Принимая свои глицериновые ванны, он ловил каждое слово персонала, пытаясь вызнать, в чем дело. Но Збарский больше ни с кем ничего не обсуждал. Только как-то однажды, пристально разглядывая шов, разошедшийся на глянцевитом ленинском черепе, тихо сказал сыну, работавшему здесь же ассистентом: «Его убрали, несомненно. В дело вредителей вовлечь не решились из-за этого, — подбородком указал на Ильича. — Придумали операцию на почку и зарезали на столе». «Но за что?» — спросил Збарский-младший. «Тс-с-сс! — цыкнул на него отец. — Даже у саркофага есть уши».