Светило солнце, пели птицы, и я, переодевшись в рубаху и штаны, утянутые у прислуги, решила с утра пораньше прокатиться на лошади. Все равно меня никто в таком виде не застукает, а если и заметит издали, то не примет за благородную леди и не узнает. Еще в детстве я всегда каталась в таком виде, благо меня контролировать было некому, и поняла, что это гораздо удобней, чем в дурацком, узком и сковывающем костюме для верховой езды и в дамском седле. Отец догадывался о моих причудах, но позволял мне делать, что я хочу. Я действительно была до жути разбалованным ребенком. Если я что-то хотела, мне это всегда немедленно доставлялось или дозволялось. Хотя моим достоинством было то, что требовала что-то я редко и никогда ничего невозможного.

В общем, утро было потрясающее, невероятно синее небо, солнце живым золотом расплескивалось по окрестностям, а вокруг не было ни души. Тишину можно было пить, как прозрачную воду из колодезного источника. И я решила поскакать галопом и перепрыгнуть через вывернутое с корнями воскресной грозой дерево. Это был бы красивый и героический прыжок. Ну и понятно, что у меня из этого вышло. Перед корягой лошадь неожиданно остановилась, я слетела с нее, но как-то странно, вбок, зацепившись за стремя, и растянула ногу. Было не настолько больно, сколько позорило мое самолюбие, и обратно я возвращалась побитой собакой, поджав хвост, и уже ожидая проповеди от тетки Розамунды. В конюшне меня окружили охающие и ахающие слуги, обычно я быстренько сматывалась, чтобы меня не успели заметить, но из-за хромоты не повезло. Я стояла в мужском костюме, с горящими ушами, и ждала справедливой кары небесной, то бишь долгой проникновенной речи от тетки о моем недопустимом поведении. Но она лишь покачала головой, осмотрела мою ногу и сказала, что я сама себя наказала. Из-за своей неуклюжести на бал я не поеду. Если б она знала, что это была для меня самая счастливая новость, она не была бы так благодушна и даже заботлива.