Услышав эту мягкую критику, мужчина усмехнулся:

— Всё равно сейчас у меня получается куда лучше, чем поначалу.

Айра кивнула. Когда они только ушли в лес, готовить на костре у мужчины получалось с трудом.

Как и разводить костёр.

Как и добывать что-либо, чтобы сготовить на нём.

Они снова ночевали на вершине холма. Отсюда открывался вид на долину, на блестящую полосу реки. И на город. Сейчас, когда почти все пожары уже отгорели, тот казался почти таким же, каким был до последнего Нового эмма.

Почти.

Потому что, если присмотреться, даже отсюда было видно, что просторные здания продажного квартала зияют чёрными провалами на месте стеклянных витрин. Что рельсовки стоят без дела, вместо того, чтобы деловито катить по улицам, перевозя людей. Что огромные двери Главной городской молельни снесены с петель. Что всегда ярко освещённая газовыми светляками площадь с памятником первым поселенцам шестого сброса сейчас погружена в темноту. И, конечно, небо — совершенно пустое небо, без единого воздушного шара.

А мрачнее всего выглядели высокие, до пяти слоев, ночевальники на окраинах города. Тёмные, безжизненные, с окнами, заколоченными деревянными досками…

— Пап, — нерешительно позвала девочка, — с тоской глядя на четырёхслойный ночевальник у самой реки, где она провела почти всю свою жизнь, — а мы точно не можем вернуться домой?

Мужчина не ответил, и Айра продолжила, словно пытаясь уговорить:

— Пожаров уже давно нет. Кажется, все успокоились, никто больше не убивает.

Мужчина молчал.

Девочка вздохнула.

— Значит, домой мы не вернёмся?

В тоненьком голосе прозвучало столько тоски, что мужчина вздрогнул и перевёл взгляд на дочь. Ему приходилось разрушать её детство, шаг за шагом, своими собственными руками, и он ненавидел это. Но выбора не было.