Утром в канун стотысячного дня Айра с отцом пришли на вершину холма. Не того, с которого хорошо видно город — другого, каменистого и очень высокого. Самого высокого в округе.

— Я не знаю, что случится, — сухо пояснил отец, — но что бы нас ни ждало, если это начнётся в городе, то здесь, на вершине, мы в большей безопасности. А если — везде сразу, то… — мужчина помолчал, потом как-то обречённо махнул рукой, — то тогда нам нигде не спастись. Так что это место ничем не хуже остальных.

День сменялся сумерками, сумерки — ночной темнотой.

Поленья сгорали в костре один за другим. То, что завтрашний день станет последним, почему-то перестало казаться невозможным, чем-то таким, что случится с другими, но только не с ней и не с отцом.

— Когда в городе снова появятся люди, они уже будут всё знать? Ну, как запустить рельсовку или поднять воздушный шар? — спокойно спросила Айра, не отрывая взгляда от огня.

— Нет. Когда появились первые поселенцы нашего, шестого сброса, им пришлось догадываться, для чего нужны разные вещи, — объяснил отец, подбрасывая веточки в костёр. — Например, водопроход. Он уже был, его построили люди предыдущего сброса, но мы им научилось пользоваться только несколько эммов спустя.

— А про что-то так и не догадались?

— Да, про что-то так и не догадались…

— Наверное, им сложно будет. Ну, тем, кто придёт после нас. Вот появятся они и увидят газовые светляки на улице. Только они ведь будут погасшие. Сколько пройдёт времени, прежде чем люди догадаются, для чего эти столбы? А если поймут, что это — для освещения, то когда ещё сообразят, как их зажигать? Я вот, например, знаю, что их зажигать надо — но ведь не умею. Или вот зайдёт кто-то в наш ночевальник и увидит там мой колесипед, — голос девочки дрогнул. — Пап, а колесипед нам тоже достался от… ну, от тех, кто был до нас?

— Нет, его придумали мы. Примерно эмм сорок назад. Так что колесипед — это изобретение нашего, шестого сброса.