Максимов посмотрел на собственное отражение в витрине магазина, и внезапно показал себе язык.

Все, что произошло еще вчера, уже сегодня казалось не вполне реальным.

Всю ночь перед своим последним словом он промучался без сна. Что сказать? Как сказать? Конечно, старлей чувствовал, что присяжные на их стороне. Чувствовал. Но как не навредить? Как закрепить это чувство у совершенно незнакомых людей, которые завтра будут решать его судьбу?

Измаявшись, Денис решил ни в чем не каяться, еще раз озвучить свою версию, и все-таки рассказать о кассетах. Их выбросили из машины на ходу, а потом они их посмотрели. Адвокаты не поверят, прокурор не поверит, судья не поверит — да плевать на них. Главное, присяжные поверят. Этому — поверят!

И выгорело! Он выступил ровно так, как хотел. А дальше уже произошло неожиданное.

Прапорщик Моисеенко в своем последнем слове отрекся от всех своих предыдущих показаний, и сказал, что на него давили. Мичман и Татарин вскочили со своих мест, и сделали то же самое.

В зале поднялся шум. Прокурор, стараясь перекричать всех, размахивал папкой, и обращался к присяжным:

— Не верьте им! Они давят на вас! Бьют на жалость. Если бы это было правдой, они бы заявили об этом сразу, а не в последнем слове.

Адвокаты потерпевших бранились, адвокаты обвиняемых хранили странное молчание. Только козлобородый звонил кому-то по сотовому телефону. Его громадной мобилой легко можно было колоть орехи.

По рядам присяжных заседателей пробежал легкий гул, но как-то быстро затих. Судья методично, и даже, можно сказать, меланхолично, стучал молотком по столу. Его мерные удары, в конце — концов, заставили всех замолчать. Внезапно стало так тихо, что все услышали, как в окно бьется умирающая осенняя муха.