Сивуч кинулся к ней. Капка зажмурилась, ожидая крепкую затрещину. Но вместо этого обнял ее фартовый накрепко, словно родную дочь к себе прижал:

— Падла облезлая, сучка гнилая, гнида недобитая, параша ржавая! Ну где тебя, паскудную носило? Чтоб ты через пасть до конца жизни просиралась! — пожелал беззлобно.

Капка поняла, колотить не будет. Весь запал выпалил в брань. И теперь ей опасаться нечего. Она уверенно подошла к столу.

— Ну, ботай как влипла? Да не лепи лажу! — потребовал Сивуч.

Фартовые сели вокруг послушать подробности случившегося еще раз.

— А ничего особого! Я хиляла по улице, как любая фря. Глазела на барахло в витринах. Возле одной — застопорилась случайно.

— Да! Возле рыжухи! Витрину в ювелирке приметила! — дополнил кто-то из фартовых.

— А ты не суй свой шнобель в мою сраку! — обрубила его Задрыга и, словно ни в чем не бывало, продолжила:

— Ну, возникла я там. Глядь — кое-что стоящее имеется. По кайфу пришлось. Хотела за башлями вернуться, но тут перерыв наметился. Бабы-продавцы гоношиться начали, выкидывать из ювелирки толпу. Ну, я не могла позволить, чтоб меня, словно овцу, выперли оттуда. В это время уборщица одна уже смылась. И халат свой оставила на стуле. Когда все бросились выгонять толпу, я к этому халату. Натянула и бочком-бочком за прилавок. На меня и внимания никто не обратил. Все в раздевалку. Халаты побросали и ходу на обед. Я огляделась понемногу. Вокруг никого. Я тихо сработала. Набила полную сумку рыжухи. Ждала, когда бабье с перерыва прихилияет, чтоб незаметно смыться. А тут, минут за десять до них, вернулась уборщица, что раньше всех на обед сорвалась. И давай она свой халат дыбать повсюду. Я ей его на прилавок тихо положила. А она — кривая падла, ботает: