Они ушли в лес, волоча с собой ящики и чемоданы. Никто из них не жаловался на тяжесть и усталость.

Только один раз Задрыга спросила, далеко ли еще? Паленый, оглянувшись, ответил: .

— Эти места я знаю. Еще километра два. И мы у своих…

К тому месту, в лесу, они пришли уже под утро, когда небо стало сереть. Вначале Капка услышала назойливую трескотню сойки, но саму птицу не увидела. Потом уловила свист. И вскоре к ним подошла целая свора мужиков.

Узнав Мишку, спросили об остальных, почтительно расступились перед Шакалом. О нем и они были наслышаны.

— Хиляй, пахан, к нашему Деду! Он тут приморился! — услужливо взялись проводить трое мужиков. И подведя к утонувшей в сугробе ели, гулко постучали по ней.

Из сугроба мужичонка выскочил. Заорал на людей. Те на кентов указали. Замолвили за них слово. Мужичонка, махнув рукой, позвал за собою, подвел, ухватился за сук. И Капка, к своему немалому изумлению, оказалась перед входом в землянку.

— Хиляй, мамзель! Не выпущай тепло, не студи хазу! — торопили сзади, и Задрыга скатилась вниз по лестнице в душную теплынь.

Когда вскочила на ноги, глазам не поверила. Не землянка— настоящий дворец, стены выложены из бревен, потолок дощатый, полы настелены старательно, доска к доске подогнана. Места много. Кругом топчаны стоят, громадный стол, лавки. А по углам три раскаленных буржуйки, видно, никогда не остывают.

Шакал уже обнимался с паханом лесной малины. Тот был высокий, широкий в плечах, борода и усы закрывали все лицо и грудь, видно, за них он и получил свою кликуху — Дед.

Он предложил кентам Черной совы располагаться, а сявке велел передать наверх, чтобы приготовили хамовку гостям.

Капка присела ближе к буржуйке на чурбак, грела перед огнем озябшие до синевы руки. Ее трясло от страха, как будет дышать малина? Кентов почти не осталось. И теперь в Черную сову никто не пойдет, узнай, что стало с фартовыми.