в конце концов, Бобби всегда был слишком нетерпелив, чтобы долбить математику, связанную с этими областями. Он-то мог ее осилить, но она - и вообще так называемые точные науки - быстро ему наскучивала. В пятнадцать лет он интересовался археологией - на нашей даче в Норт-Конуэе он прочесал подножья Белых гор, воссоздавая историю живших там индейцев по наконечникам стрел, кремням и даже структуре угольков из давно угасших костров в мезолитических пещерах центрального Нью-Хэмпшира. Но и это прошло, и он занялся историей и антропологией. В шестнадцать лет родители нехотя отпустили Бобби, когда он попросился в антрополоптческую экспедицию в Южную Америку. Вернулся он через пять месяцев с первым в жизни настоящим загаром; он стал на три сантиметра выше, на восемь килограммов легче и гораздо спокойнее. Он оставался веселым, но его мальчишеская несдержанность, временами заразительная, временами невыносимая, прошла. Он стал взрослее. И впервые я услышал от него разговоры о политике... о том, какие ужасы творятся на свете. Это было в 2003 году, когда отколовшаяся от ООП группа под названием "Сыны джихада" (для меня это название всегда звучало как-то отвратительно, вроде католической общины где-то в западной Пенсильвании) взорвала в Лондоне струйную бомбу, отравив шестьдесят процентов площади города и сделав остальное непригодным для проживания тех, кто собирался иметь детей (или жить после пятидесяти). В том же году мы пробовали организовать блокаду Филиппин после того, как правительство Седеньо приняло "небольшую группу" советников из красного Китая (тысяч в пятнадцать, по данным наших разведывательных спутников), и отступили лишь после того, как стало ясно, что а) китайцы не шутили, утверждая, что заполнят вакуум сразу после нашего ухода, и б) американский народ вовсе не намерен совершать массовое самоубийство из-за филиппинских островов. Еще в том же году другая группа чокнутых кретинов - по-моему, албанцев - пыталась рассеять с воздуха вирус СПИД над Берлином. Такие вещи удручали всех, но Бобби - до глубины души.