- На тушенку его, точно, - засмеялись из темноты.

- Са-ам до мясокомбината дойдет, - сказал второй голос.

У ручья конь заторопился и стал пить, звучно екая, отфыркиваясь и переводя дух. Сиверин опустился на колени рядом, со стороны течения, и тоже долго пил. От студеной воды глотка немела и выступало на глазах.

Прикинув место получше, он вбил топором кол, привязал чумбур и снял с коня уздечку. Конь отступил на шаг и жадно захрумкал траву.

Постояв, куря и глядя, Сиверин помочился, и конь тоже пустил струю.

- Мы с тобой договоримся, паря... - улыбнулся.

Заставил себя сдвинуться, в ручье помыл с мылом лицо, осторожно водя по вспухшему и ссаженному, не узнавая руками своих черт. Левое запястье сильно опухло и болело.

Конь пасся, и Сиверин пошел на кухню.

Повар Володя с Толиком-Ковбоем и веттехником шлепали в карты.

Они повернулись и зацокали, качая головами.

- Кушать хочешьпочкой, чтоб напиталось и осело, и, держа кружку брезентовой рабочей рукавицей, пристроил над огнем. Гуща поднялась, выгибаясь, пузырящаяся пена полезла из разломов; Колька снял кружку с огня и накрыл другой, чтоб запарился.

- На-ка, хватани, - протянул Третьяк.

Сиверин закурил, подул, отхлебнул и передал Кольке.

Стригали уже кончили работу, там было темно. Еще несколько костерков горели среди палаток.

- По всему Уймону сейчас костерки наши... - пустился в задумчивость Третьяк. - Тыща километров, почитай, по горам; кто эти километры мерил... Где несколько километров ходу, где боле тридцати. Чик-атаман в снегу уж, поди, стоит, под ним в снегу стоянка. Дежурят с кострами. Чай варят, скот смотрят. Утром ломать лагерь, седлаться - погнали. Как-то дойдем?..

- А сверху б глянуть, - запредставлял Милосердов. - Спутник от нас видно же, когда запускают. С него в принципе видно. Темно, понял, ночь - и костры наши, значит, цепочкой до Бийска. - Он даже головой закрутил от впечатления. - Это сколько же... - стал считать: - Восемь связок ушло, по три гурта, первые три - по четыре пошли, это... двадцать семь костров.