Наконец я выбрался на наш берег.

До полнолуния оставалось два дня. Но луна раскочегарилась, словно ее наконец помыли! Пожалуй, ее можно было принять за подержанное солнце.

Наконец до меня дошло – это место такое, лунное.

Сколько мне твердили про луну на Циноре (особенно старался сторож в борделе), я никогда не удосуживался посмотреть как следует.

Может, лень было просто стоять запрокинув голову. А может, сказывалась врожденная моя недоверчивость – мало ли что по мнению сторожа «стоило посмотреть».

Вот, посмотрел. Сжевал попутно еще один катышек смолы, которая мерзко просолилась за время моего героического заплыва. И направился к нашему домику. Больше всего на свете хотелось под одеяло.

Дверь строения, которое я именую домиком, хотя честнее было бы «хижиной» была заперта изнутри. В хижине занимались любовью – эти звуки я, как полупрофессиональный работник эротического промысла, не спутал бы ни с какими другими.

Астматический храп матраса Нин, постукивание ее топчана о глинобитную стену, ритмическое дыхание Олли (уж я-то его изучил за время тренировок!) и чувственное повякивание Нин. Ну вы даете, госпожа наблюдатель!

И тут во мне взыграла какая-то не моя воспитанность. А может, все дело было в бордельном рефлексе, вкратце сводившемся к императиву «Не влезай!». Короче говоря, я тихо отошел от дверей и зашаркал к очагу, располагавшемуся в десятке шагов от входа.

Выпью, думаю, чая из солодки, сделаю тюрю, а там и они иссякнут!

Угли быстро усвоили мои дровяные подачки, запылал очаг, созрел чай, нашлись сухари.

Пошарив в продуктовом ящике, я обнаружил заначку Олли (мешок с засахаренными плодами фейхоа) и съел ее всю. После этого лакомства меня начало так знобить, что, может, уместнее было бы словцо «колбасить» – пришлось даже снять одежду, которая ни хрена не хотела высыхать «нательно».

Я завернулся в циновку. Пальцы после фейхоа стали липкими. Луна ощутимо сползла в кювет, намекая на то, что прошел еще час.