И не удивительно, тут в неё гадить просто некому — от Мегаполиса она далеко, а бледняк если и залезет в эту воду, то обратно уже не выберется, шкуру прямо тут оставит. Боже, подумалось мен, какой идиотизм — мы можем безбоязненно нырять в воду, над которой дозиметр забьётся в истерике, но стрелять без промаха — это не каждому из нас по силам. Похоже, таланта в этом деле всё-таки никто не отменял.

Но сейчас мне, честное слово, не хотелось стрелять, и было по фиг, хочется ли остальным. Вымыться после трёх с гаком дней мытарств — удовольствие из разряда божественных. Это резко подняло всем настроение, и мы с Дэвидом разок утопили Илью, а потом Илья с Дэвидом разок утопили меня, но вот Дэвида нам прищучить не удалось — засранец плавает лучше, чем стреляет. Когда мы наконец выбрались на берег, отфыркиваясь и упоённо матерясь от удовольствия, солнце уже почти село. Стало стремительно холодать, но с термочувствительностью у нас тоже нет проблем. Однако после дурачеств на реке мне вдруг захотелось романтики.

— Надо костёр, — заявил я, и обтирающийся рубашкой Илья фыркнул.

— Сам и возись.

— Не вопрос, — благодушно согласился я и меньше чем за полчаса надрал лишайника и ломких твёрдых колючек, которые росли у реки в изобилии. Дэвид начал было втирать что-то про жизненный цикл планеты и баланс экосистемы, но я весело предложил ему заткнуться, что он и сделал, кажется, ничуть не обидевшись.

Потом мы валялись у костра, разглядывая безоблачное ночное небо. Было тепло и спокойно, и даже мысль о треклятых бледняках, как обычно, растворившихся прямо у нас перед носом, не портила этот вечер. Один раз над нами в сторону Мегаполиса пролетел вертолёт.

— Эх, хорошо всё-таки, — сказал Илья. — Жалко, что в последний раз, наверное…

— Чего-о? — Я так удивился, что аж перевернулся на бок — посмотреть на него и проверить, не шутит ли. — Ты помирать собрался, что ли?