— Сукин ты сын, ты что! Сам вот теперь!.. — орал он — на Илью, можете себе вообразить. Впрочем, гораздо тише, чем мне показалось со сна. Я сел, хлопая глазами и пытаясь понять, чего это мои два напарника не поделили спозаранку.

— Утро доброе, — начал я дипломатично, подобравшись к ним ближе. Дэвид резко обернулся ко мне. Илья держался спокойнее, хотя и глядел набычившись.

— Что стряслось-то?

Дэвид что-то рявкнул и, присев на корточки, отгородился от нас непроницаемой стеной презрения и личного научного интереса. Я увидел, как он сыплет какой-то из своих порошков на нечто, размазанное по земле и больше всего напоминающее кровавую блевотину.

Из объяснений Ильи выяснилось, что именно блевотиной это и было. Причём он вступил в неё, когда встал отлить. Дэвид теперь заявлял, что это продукт метаболизма бледняка, причём совершенно свежий. Исследовав сей неоспоримо важный объект, он рассчитывал получить ответ на вопрос, отчего же эти двое, четвёртые сутки шляясь под смертельно опасным для них солнцем, всё не мрут и не мрут. Подошва невнимательного Ильи, судя по всему, оставила неизгладимый отпечаток не только на материале исследования, но и на надеждах Дэвида.

Я прямо не знал, то ли посмеяться с этих придурков, то ли хорошенько приложить их лбами.

— Да чёрт с ними, — сказал я Дэвиду в качестве утешения. — Вот нагоним — хоть на месте препарируешь. Кстати, а откуда тут их блевотина?

— Не понимаешь, что ли? — спросил Илья мрачно. — Они тут были. Может, прямо этой ночью. Проходили совсем близко.

— Чушь, — отрезал я. — Если бы проходили — попытались бы напасть.

— Да какое напасть? Они на ногах еле стоят.

— Стоят-то еле, а бегают шустро, — процедил я.

— Не так уж и шустро, если кому-то из них хватило ума пить из реки, — хмуро ответил Дэвид.

Я медленно кивнул, прикидывая, что это значит.