А значило это, что путь наш подходит к концу. Они и впрямь умирают, нелепо пытаясь оттянуть финал средствами, ведущими к смерти ещё вернее. Я внимательно оглядел участок суши у воды, где мы стояли. Следов было много, но все размазанные — словно эти двое не просто пробирались к реке, и даже не ползли, а катались по земле… или дрались. Между собой. За что дрались-то? За право подползти к воде первому, что ли? Не понимаю.

— Ладно, двигаем, — сказал я в очередной раз за эти дни и пошёл вдоль реки по следам.

— Эй, а позавтракать? — крикнул Илья мне в спину.

Я даже не обернулся. Мне было абсолютно наплевать, что они подумают. Теперь я чуял близость добычи, вправду чуял. Солнце едва поднялось, лёгкий ветерок гнал волны пыли по земле, слева дрожала река. И было очень тихо, абсолютно тихо, как всегда, как везде, во всём мире, кроме Мегаполиса, — там, где нет ничего, кроме бурого песка и красного солнца.

Парни нагнали меня, но через пару минут, и женщину я нашёл один. То, что это женщина, я понял по размеру её стопы.

Мой триумф, если это можно так назвать, был виден издалека, и последнюю сотню ярдов мои напарники проделали бодрым аллюром, спеша свернуть мне шею за то, что опять присвоил их законное удовольствие.

— Полегче, — осадил их я. — Я ничего не делал. Она сама.

— Не сама, — сказал Дэвид. — Глянь-ка.

Он присел перед трупом на корточки и, взявшись ладонью за обезображенное лицо, повернул его в сторону — так, что мы увидели разрез, зиявший поперёк горла. Крови вытекло совсем немного — я сперва её даже не заметил.

— Ничего себе, — сказал Илья.

— Странный народ, — протянул я задумчиво. — Дэйв, вот ты у нас самый башковитый — объясни мне, за каким хреном они себе укорачивают и без того недолгий век?

— Они это делали всегда, пока существовали, — с презрением сказал Илья и поднялся на ноги. — Они же и нас для этого создали, нет?

— Самоубийцы, — кивнул я.

— И убийцы, — добавил Дэвид. — Говорю же, она не сама это сделала. Это тот, другой.