Я окинул соратников завистливым взглядом и опять приложился к биноклю. Хоть понаблюдаю вблизи… Я почувствовал, как гулко и мучительно забилось сердце, как загудел кровоток, набирая обороты. Сейчас… вот сейчас… это, которое раньше было человеческой женщиной, снова поднимет руку, не подозревая, что подаёт сигнал снайперу, а раз она не подозревает, то её рука не будет дрожать, спокойная, длинная бледная рука… Сей-ча-а…

Я не знаю, сколько проходит времени. Мы, все торе, хрипло дышим, молча глотая пыль. Одной рукой я сжимаю мокрый корпус бинокля, другой — ствол над плечом. Се-ей…ча-а…

Женщина поднимает руку.

Илья спускает курок.

И, дьявол возьми, выстрела нет!

В оглушительной, ослепительной горячей тиши снова сухо щёлкает курок, и тогда Илья начинает орать. Я отрываю бинокль от глаз, чтобы схватить автомат, но за миг до этого замечаю, что бледняки больше не лежат крестом, они поднимаются. Очень медленно, но они поднимаются, и сейчас они побегут. Очень медленно, как полудохлые тараканы, но ведь снова побегут, мать их!

— Дэвид, стреляй! — ору я, дёргая автомат. Как назло, застряло — ствол, всегда удобно выскальзывавший из чехла, за что-то зацепился и не идёт ни в какую. Ты мёртв, парень, ты мёртв, отрешённо думаю я и наконец с треском выдираю автомат из чехла.

Дэвид в этом время стреляет, держа пистолет обеими руками, но куда там — он даже в упор мажет в пяти случаях из десяти, да и слишком далеко. Я бросаюсь вперёд, поливая равнину свинцом; пули с короткими щелчками рикошетят от камней, одна из них сдирает с моей голени полоску кожи. Но я не останавливаюсь, я бегу. Я здоровый, сильный, совершенный человек, король мира, выведенный в секретных лабораториях Пентагона сто двадцать лет назад, и я бегу по следу тварей, которым в нашем мире места нет. Они выжили, как и мы, но места им здесь нет. Мой отец был прав: после ядерной войны могли выжить только тараканы — и мы. Мы — потому что приспособлены, а тараканы… не знаю, почему.