Конан сжал зубы. Невидимый собеседник каким-то образом перехитрил его! Проклятие, если действительно у него самострел, то дело плохо… Впрочем, требование зажечь огонь на руку и самому киммерийцу: при свете оба противника окажутся в равном положении – даже если один из них и в самом деле вооружен арбалетом… или арбалетами. Конан, по крайней мере, будет видеть своего врага, и пока неизвестно, кто потом выйдет из лавки, а кто останется. Поэтому северянин нашарил огниво, вновь зажег свечу и выпрямился во весь рост, держа ее над головой, чтобы отсвет пламени не бил в глаза.

Лавка тускло осветилась; по стенам заметались причудливые тени. И в неровном оранжевом свете Конан узрел своего таинственного собеседника. Высокий худощавый человек с беспорядочной копной огненно-рыжих волос, в длинном кожаном плаще слегка усмехался в медного цвета усы и действительно целился в варвара из небольших арбалетов с взведенной тетивой. Рукоять кинжала Конана торчала из пресловутого мешка с крупой, за которым и скрывался незнакомец.

– Вот так-то лучше,- одобрительно заметил он.- Ты меня видишь, я – тебя… Так, говоришь, кушать нечего? Голодаешь, говоришь? Ну-ну. Что-то не верится.

Конан угрюмо молчал.

– Так что ж мне с тобой делать? – задумчиво продолжал усач.- Пристрелить, что ли, и дело с концом…

Не охранник. И уж точно не сторож: тот бы не стал церемониться, засадил бы неудачливому вору стрелу в спину, пока преимущество на его стороне, и побежал бы к купцу – в предвкушении награды за бдительность. Значит, что получается… Значит, перед ним…

– Да ты, друг мой, обыкновенный вор,- презрительно объявил киммериец, добавив в голос толику брезгливого раздражения.- Наглый пройдоха, забравшийся в лавку честного купца! Негодяй, мерзавец, висельник проклятый. А если я сейчас закричу и сбегутся стражники…

Если он и собирался вывести пройдоху из себя, то это ему не удалось: рыжеволосый лишь засмеялся и с прежним ироничным спокойствием ответил: