— Паршифий крестьянин! Грьязний думкопф, швайн…

Тут она перешла на немецкий, и я перестал ее понимать, разве что общий смысл. Ладно, пускай побесится, фашистская морда. Повозка скрылась из виду. Я подобрал бутылку, понюхал, выцедил капельку себе на язык. Увидев это, Герда чуть не задохнулась от презрения и продолжила свою тираду, но уже в мой адрес. Да пускай болтает, ей для психики, наверное, полезно. Я сел на траву и терпеливо переждал поток арийской ругани. Когда поток иссяк, я спросил:

— Значит, грязный крестьянин? Вонючий и все такое. По твоей терминологии — «правильный русский»?

— Я-я. Мерзафьец фарфар. Хрёмая кабиля, дрьяной тельега на окьислений амортизятор, потний музик! Нюшно ехо дохнать и прикязать фести нас к хауляйтер!

— Ну, понятно… а теперь послушай меня. Это не хромая кобыла. Это, хоть и грязный, но совершенно потрясающий племенной жеребец; а хомут на нем какой?! Качество кожи видела? А тиснение какое? Это большой мастер делал. А телега? Она новая, изгаженная, но новая. Навоз везет, но если б твоя голова не была забита расистской дурью, может быть, ты б увидела, что она сделана из красного дерева! Понимаешь? Из красного дерева! В немецкой армии есть телеги из красного дерева? Да у вас и с сосновыми напряженка. А вот это понюхай. Не кривись, понюхай!

Я протянул Герде подобранную бутылку. Она нехотя понюхала:

— Зяпах короший.

— Конечно «короший»! Потому что это арманьяк, не дешевая подделка, а настоящий французский арманьяк. По крайней мере, рецептура та же. А налит он в дрянную немытую бутылку. Пьет его «фанючий» крестьянин, одетый в тонкой выделки кожаные брюки. Полагаю, что та кожа, на которую твой Гитлер приказал переписать «Майн Кампф», дабы увековечить его в истории, не сравнится с выделкой этих крестьянских брюк. А куртка у него расхристанная, потертая и крашенная, но подкладка у куртки из китайского шелка. Неплохо, да?