Но то ли слишком неожиданно и бесшумно выскочил он из лестничного мрака, то ли очень уж увлеклись бабы своими дебатами, но когда Перекурка появился в пределах видимости Марьи-Дарьи, та вздрогнула и завизжала во всю свою бабью глотку. Вслед за ней тут же взвыла и бабка Аня, отшатнувшись к стене и выставив вперед руки, а бедный Павел Ефимович на всякий случай быстро втянул голову в плечи и замер на месте. Вой продолжался секунд десять, пока бабы не увидали, что перед ними не маньяк-насильник, а всего лишь неразговорчивый чертежник с третьего этажа.

Первой опомнилась бабка Аня и приняла привычную неприступную позу, Марья-Дарья еще долго пялилась на Перекурку из своей щелки, не решаясь полностью отворить дверь.

— Психопат! Разве так можно?! — горячо набросилась бабка Аня на Павла Ефимовича. — Давеча Толька, что столяром в столярке работает, так вот пугнул нашу Валентину Дмитриевну, шутя, мол, говорит, так у нее вторую неделю веко дергается! Да, да прямо на левом глазу!

— Ох, — только и добавила Марья-Дарья, постепенно показывающаяся из своей засады, поправляя кофту на груди, будто чего-то невыносимо стеснялась.

— Нынче всяких психов полным-полно развелось! — горланила бабка Аня, обращаясь уже снова к Дарье Петровне. — Один вон, говорят, у нас в роще штаны скинул и так, прям в исподнем, гонялся за Машкой, которая рыжая-то, насилу, говорят, ноги унесла! Да, да, прям в семейных трусах, говорят, и бегал! А у тебя, Прохор Ефимыч, случаем, нет рублей десять взаймы, а? — сказала она вдруг, повернувшись к Перекурке. — А то вот у меня порошок стиральный кончился, а пенсию-то не дают, сволочи!

— Порошок ведь два двадцать стоит, — ответил Павел Ефимович, дернув плечами от подступившей неловкости.

— Эх ты и скотина! Жид! — подбоченясь, заявила бабка Аня. — Жалко — так и скажи! Морда жидовская! Жид!

— Да мне не жалко… — начал Перекурка, опять втягивая голову в плечи.