— У меня целых пять долларов — весь год копила, вот на них и рассчитывай.

Папа взял меня за локоть.

— Я тронут. Глубоко тронут. Ты хочешь, чтобы я с тобой поиграл, и даже готова оплатить мое время. Честно скажу, Маргарет, пристыдила ты старика отца. Мало я с тобой занимаюсь. А знаешь что, после обеда сразу и отправимся — послушаю, так и быть, твою крикунью и денег за это не возьму.

— Честно? Ты правда пойдешь?

— Так точно, мэм, сказано — сделано, — подтвердил папа. — Но и с тебя возьму обещание.

— Какое?

— Если хочешь, чтобы мы пошли вместе, ты должна как следует покушать.

— Обещаю. — Пришлось согласиться.

— Договорились.

Тут вошла мама, села за стол, и мы с ней тоже принялись за еду.

— Не торопись! — одернула мама.

Я чуть помедлила, а потом снова начала давиться.

— Ты слышала, что сказала мама? — спросил папа.

— Там женщина кричит, — не выдержала я. — Давай скорее!

— Лично я, — начал папа, — намереваюсь пообедать в тишине и покое, чтобы как следует распробовать бифштекс, картофель, непременно салат и мороженое, а под конец, с твоего позволения, бокал кофе глясе. Это займет никак не менее часа. И заруби себе на носу, юная леди: если за обедом будет сказано еще хоть слово про эту крикунью, я вообще не сдвинусь с места ради удовольствия послушать ее концерт.

— Да, сэр.

— Ты все поняла?

— Да, сэр…

Обед растянулся на века. Все двигались еле-еле, как в замедленном кино. Мама медленно вставала и медленно садилась; вилки, ложки и ножи плавали медленно. Даже мухи летали медленно. Папа еле жевал. Все застопорилось. Мне так и хотелось заорать: «Скорее! Ну пожалуйста, поторопись, вставай, быстро собирайся, бежим, бежим!»

Но нет, я сидела смирно, и, пока мы ели — в час по чайной ложке, — где-то в отдалении (у меня в ушах не смолкал этот крик: А-а-а-а) кричала женщина, брошенная всеми, а люди спокойно обедали, в небе светило солнышко, и на пустыре не было ни души.