— А мне-то они на кой в таком случае? Я, по-твоему, самоубийца?

— А то! — фыркнул Симочка, не упускавший случая выпендриться перед Греткой.

— Ты — нахал, — сестрица вздернула точеную голову. — Сколько дома не был, а явился — и матерью брезгаешь?

— Во-во! — обрадовался Симочка. — Я и говорю: хам, каких мало.

Болард показал ему кулак, спрятал ключи в джинсы и, снова усевшись на бортик беседки, пообещал лениво:

— Ты, Серафим, схлопочешь. Я с тобой на брудершафт не пил, могу и по морде.

— Феодал несчастный… — Гретхен фыркнула, по-кошачьи сощурив зеленые глазищи.

Борька качнулся, закрыв глаза и ловя лицом солнечные тени, глубоко вздохнул:

— Живи пока, ладно… Шестикрыл…

Кровь тяжело и гулко толкалась в висках. Мамочка, с тоскою вдруг подумал он. Ведь если бы эти Симкины слова — и в каком-нибудь настангском трактире… Да если б он при оружии был… Боже святый, даже подумать страшно… Все бросить к чертовой матери — и к морю, янтари в песочке собирать. И никакого Ордена. В пень!!

— А воробей? — голос сестры мог перекрыть бормашину.

— Чего — воробей? — не открывая глаз, спросил Болард.

— Ну, дальше что?

— А-а… Ну, хвать мужик оглоблю — и давай махать: вора бей! вора бей!

— А птица?

Борька открыл глаза и уставился на калитку. На дорожке стояла Майка. Боларду захотелось снова зажмуриться, но он пересилил себя и соскочил на землю. Пружинящей походкой направился к девочке, остановился перед ней со сложенными на груди руками и, оглядев всю, от крутых рыжеватых кудрей до парусиновых тапочек, осведомился раздельно и жестко:

— Спятила, да?

Розовые губы Майки обиженно дрогнули. Заплакала бы, что ли, сумрачно подумалось Боларду. Хотя зрелище это невеселое… Он понял, почему его так взбесил Майкин вид, лишь оглянувшись на Гретхен. Боевая раскраска на Майкином лице была явным подражанием его дражайшей сестрице. Но что дозволено быку…