— Тогда ты можешь дать мне кусочек Лоу.
— Нет, даже за сотню пальмовых юбок, — отвечает она, и он откидывается на спинку скамьи, злобно улыбается.
— Ты стерва, Анна. Это комплимент, не обижайся. — Он берет портфель, щелкает замком, встает.
— Доедай, опоздаешь. Куда потом?
— Куда захочешь.
Она смотрит, как он пересекает Лаймбернер-сквер, темный силуэт растворяется в толпе. Вот люди, что мечтают о Джоне Лоу. Она думает о драйве, о страсти, о надеждах. Три слова — как три ступеньки вниз, убывающая прогрессия вожделения.
Выше по течению, в Вестминстере, начинает бить Биг-Бен, первые удары колокола приглушенно доносятся издалека, сто шестьдесят лет неизменные. Анна шепчет детский стих:
Люди много чего говорят о Джоне Лоу. Разумеется, далеко не все правда. Анна — инспектор Центральной Налоговой службы, сборщик налогов, а не член суда присяжных. Но невозможно не слышать, когда столько болтают.
Говорят, он шотландец. Этому она верит хотя бы наполовину. Она с ним не разговаривала, пока нет, но слышала его, и, без сомнения, были у него такие интонации, мягкость и угловатость, похожие на акцент. Сейчас почти ничто; есть же люди, которые говорят что Джон Лоу — ничто. Но Анна подозревает, что это неправда. Теперь ей кажется, что он не так прост, как чудится на первый взгляд во плоти.
Говорят, в десять лет Джон Лоу мог писать машинный код, словно кодировать научился раньше, чем говорить. Говорят, он сирота, и наследства ему хватит на всю жизнь, и еще — что он сын матери-одиночки, фабричной с острова Колл, эту женщину одно время показывали по всем телеканалам. Больше никто не получает пятнадцать минут славы — вместо этого людям остался час, которого никто не видит. Насколько помнила Анна, женщина была сурова и ничем не примечательна, за исключением глаз, очень похожих на его. Глаза Кеннеди. Фабрика перерабатывала криль. Это не новость. Анна не слышала, чтобы тогда проводились какие-нибудь генетические тесты, а теперь это уже никого не волнует.