Цыганчонок на долю секунды изменился в лице (так выглядывает из норки настороженный хорек) и протянул правую руку.

— Памажыце, чым можеце…

Рука цыганчонка скользнула обратно, в кулачишке оказался зажат потертый на сгибах черный кошелек. Пацан с велосипедом так ничего и не заметил.

«Сказать?» «Не говорить?» Все равно, несмотря ни на что, Макс испытывал неприязнь к подростку с велосипедом. За то, что тот с велосипедом. И за то, что лучше, чем /Макс/ мог бы быть.

Отвратительное чувство, и мальчик попытался выдернуть его, как сорняк — из рыхлой грядки. Но похоже, у сорняка имелись глубокие цепкие корни.

Жизнь брала свое. Но книги учили другому. Нельзя молчать.

«А что, если он голодает?» /И у него наверняка тоже нет велосипеда/ Но… Но… Велосепидист ведь уступил старушке место. В конце концов, он не заслуживает того, чтобы потерять кошелек!

Макс вскрикнул. Все моментально обернулись в его сторону. «Возможно, они и ждали, что произойдет что-нибудь такое».

Пацан с велосипедом тоже смотрел.

— Он украл у тебя кошелек, — сказал Макс. — Цыганчонок.

Пацан хлопнул веками. Он не понимал.

Зато какая-то тетка (из тех вездесущих, всюду сующих свой бугорчатый нос теток) уже цапнула цыганчонка за плечико:

— Я его держу!

Теперь внимание пассажиров переключилось на воришку. Тот заверещал и рванулся из рук тетки. Вырваться-то он вырвался, но сбежать не сумел: вокруг было слишком людно. Цыганчонка схватили опять, подтолкнули к пацану с велосипедом: «Отдавай кошелек, поганец!»

— Прекратите, люди добрые! Он ничего не брал! — закричала цыганка, мигом переходя на русский. — Он же ничего не брал!

Младенец у нее на руках заорал.

— У меня стянули кошелек, — растерянно сообщил пацан с велосипедом. Он уже успел обследовать карманы и прийти к этому печальному умозаключению. — Эй!..