— Я не брал! — заверещал цыганчонок.
Мнения пассажиров разделились. Одни верили, другие — нет. Только Макс знал, потому что видел.
Он так и сказал:
— Я видел — этот украл, — и показал на цыганчонка.
На мгновение все затихли.
И вдруг цыганка ткнула пальцем куда-то себе под ноги:
— А там что?
Долговязый немолодой мужчина с еле слышным кряхтением нагнулся и поднял черный, потертый на сгибах кошелек.
— О! Мой! — обрадованно воскликнул пацан с велосипедом.
— Вот так-то! — торжествующе заявила цыганка. — А ты, — она повернулась к Максу, — просто больной мальчик. ОЧЕНЬ БОЛЬНОЙ МАЛЬЧИК.
Цыганка протянула смуглую крепкую руку и коснулась Максового лба.
— Так и есть! — крикнула она. — Жар!
Все это было проделано настолько молниеносно, что Юрий Николаевич даже не успел вмешаться. Только теперь он шагнул вперед, отодвигая племянника в сторону, и приказал цыганке:
— Ну-ка, пойди прочь!
Это походило на то, как отдают приказы дворовому псу.
Цыганка лишь пожала плечами.
— Очень больной мальчик, — повторила она, глядя Максу прямо в глаза. — Очень.
И, развернувшись, вышла из вагона, сопровождаемая сыном-воришкой.
Электричка, словно ожилала этого момента, — захлопнула двери и поехала дальше.
5— Зачем ты сделал это? — спросил дядя.
Он был расстроен, но Макс видел — не оттого, что он выдал цыганчонка. Оттого лишь, что сам Юрий Николаевич ничего не заметил и не предпринял — попросту не успел ничего предпринять. Мальчик знал, что такие вещи задевают самолюбие взрослых.
— Я должен был, — вздохнул он.
Конечно, это не объяснение, но дядя Юра вряд ли ждет именно объяснения.
Юрий Николаевич покачал головой.
— Тебе следовало сказать мне.
— Он успел бы убежать.
— Ну а так он успел бросить кошелек. И вытащить оттуда деньги.