Чулков уже решил, что пора и честь знать, пора планировать на крышу, как вдруг понял, что не совсем понимает, куда следует приземляться. По контракту, который дотошно растолковала дочь, если бы он не перелетел расстояние между обоими зданиями, никаких денег он не получит. А что тогда будет с женой? С дочерью? Да и жалко целый полет отдавать американцам задаром.

В общем, он подлетел к одному из этих домов, жену не рассмотрел, но она могла где-нибудь в сторонке рассматривать его полет по телевизору, который теперь за ней носил какой-то совершенно новый для Чулкова человек. Этому проходимцу жена в последнее время широко улыбалась, так что вполне могла отойти.

На всякий случай, Чулкову полетел к другому такому же дому. Сам виноват, решил он, раз уж не научился разбираться в наземных ориентирах. С ними, как с проводами, у него все время выходила какая-то неприятность, если он твердо не понимал куда лететь, например, как на Красной площади. И вдруг он понял, что руки устали, очень. К тому же, в воздухе разлилось какое-то гуденье. А оно не обещало ничего хорошего.

Вертолет вынырнул из-за здания небоскреба, к которому Чулков подгребал, как пловец, который давным-давно израсходовал свой запас энергии. И высота у него была, можно было бы спланировать, но он все-таки греб, чтобы все было по-честному, и чтобы скорее закончилось.

Вертолет был довольно странный, черный, как сажа, без малейших признаков каких-нибудь цифр или букв, хотя бы латиницей, и очень быстрый. Он зашел в бок к Чулкову, и от ветра, поднятого его винтом, крылья затрепетали, стали неровными, неуклюжими, так что поневоле пришлось откатиться на этой поздушной волне.

Потом черная машина стала подниматься, и вся запасенная Чулковым высота мигом пропала, теперь он уже не мог сесть на крышу, даже если бы начал наматывать высоту кругами. А потом в окна небоскреба заметил, что за толстыми стеклами все орут, размахивают руками, куда-то показывают. Он присмотрелся – и ахнул.