Ее, кстати, прислал Гейтс после того, как выиграл свой процесс и заплатил только страховую премию, а не миллиард. Запаса энергии для электромоторчика в каталке хватало, чтобы Чулков почти целый день мог разъезжать по дому и по саду самостоятельно. Но Чулков не выбросил и простое кресло, в котором его возила жена или дочь. Сына он почему-то стеснялся.

Это было его первое путешествие из загородного особняка на берегу Волги, в районе Барвихи, который, оказывается, приобрела жена, пока он был в коме. Поездка до Москвы от этого его нового дома, большого и охраняемого, как небольшая крепость, оказалась для него трудной. Он уже с мукой соображал, как выдержит дорогу назад. Но оставаться в городе, хотя бы переночевать разок, он не хотел.

В последнее время он полюбил сидеть в беседке, выстроенной на небольшом холмике, и ни о чем не думать. Вернее, просто пытался привести разбитое тело в состояние покоя, при котором боль становилась меньше.

– Святейший сейчас выйдет, – объяснил юноша. И почему-то опустил голову. Сейчас многие старались на Чулкова не смотреть. Должно быть, то еще было зрелище.

Чулков кивнул и оглянулся на сына. Сначала он хотел взять с собой Гошу. Тот, когда они вернулись в Россию после полугодового восстановления в клиниках чуть не всего мира, принялся названивать, а через неделю, кажется, уже снова нашел с дочерью общий язык. Настолько, что теперь даже ночевал в ее комнате.

Но все-таки, по зрелому размышлению решил взять с собой сына, тем более, что чемодан был на удивление легким. В нем теперь хранились крылья. Они лежали между специально сформованными поролоновыми подкладками, и их непременно охраняло трое-четверо молодых людей, который на этот раз остались на улице.

Только крылья были сломаны, и летать на них никто теперь не сумел бы. Не то, что сверток из оберточной бумаги, в котором он получил их от незнакомца на Девичьем Поле около дешевой пивнушки.