Весьма характерно: каждая вещь из совершенно разных наборов. Латанные темно-синие штаны от какого-то комбинезона, несколько большие; грязные теннисные туфли с длинными, черными шнурками, которые, словно ремешки сандалий римских легионеров, тесно оплетали ноги повыше щиколоток; разлезающийся розовый свитерок, слишком тесный, тоже не очень чистый; сверху тренировочная куртка с обрезанными рукавами; на левой руке шерстяная рукавичка, дырявая, цвета однообразной грязи. У девочки были светлые волосы, перевязанные каким-то выгоревшим платком - светлые волосы и темные глаза, темное лицо, вся словно в застарелых полосах маслянистой смазки.

- Голодная?

- А что?

- Ничего, - замкнулся Смит. Он не мог начать вот так, задаром, раздавать еду - на него тут же обратили бы внимание. Зима была тяжкая, но, путешествуя с силезцем о стране, он как-то не видел умирающих от голода; только ведь у голода много лиц, он же, родившийся и воспитанный в мире сытости, знал лишь комиксовые версии Всадников Апокалипсиса, мыслил экстремумами, шокирующими планами камеры. И никто бы не получил награды, фотографируя эту вот девчонку: она не было худой до костлявости, смертельно раненной, она не убивала и не ранила до смерти, не принадлежала она и к числу чрезвычайно фотогеничных несовершеннолетних жертв лучевой болезни но тем не менее, это в ее глазах, на ее лице была глубокая тень близящегося Армагеддона.

- Как тебя зовут?

- Вера. - Она откусила следующий кусочек яблока. - А вы куда идете?

- Да так, работу ищу.

- К немцам?

- Да. В Силезию.

- А деньги у вас есть?

- Да вроде бы иногда пропускают даром.

Девочка скорчила мину.

- И вы в это верите? Все берут.

- Посмотрим.

Она без всякой уверенности кивнула. Сплюнула косточкой и уселась рядом со Смитом, опираясь о бетон спиной и подтянув коленки под самый подбородок.

- Мама говорит, что на сей раз это уже конец.