* * *

— Киммериец, мне не выбраться отсюда.

В темноте голос ванира звучал почти бесплотно, словно жалоба горного духа. Конан крепче сжал его руку.

— Не говори чепухи! Когда снег снаружи осядет, станет светлее. Лучи пробьются сюда, и мы увидим, где снег тоньше всего. Там и будем про¬биваться наружу.

— Ты же сам знаешь, что со сломанной ногой мне не подняться наверх.

— Я помогу.

Во мраке этого не было видно, но Конан понял, что Аньярд отрицательно мотает головой. Да он и сам сознавал, что это нереально. Подняться по обледеневшей каменной стене в оди¬ночку еще возможно, — и то ценой гигантских усилий… учитывая, что еще предстоит прорубать мечом корку спрессованного снега наверху. Но повторить этот подвиг, таща на спине раненого… Об этом нечего было и думать.

— Ладно. Сейчас все равно еще слишком рано. Надо ждать, пока наверху все успокоится… Спи, — велел он ваниру.

Но тот не унимался.

— Не надо было тебе спасать меня. — Голос нордхеймца был полон угрюмой решимости. — Я только стал тебе обузой. Погибнем оба!

— Ни за что! — Конан скрипнул зубами. — Пока есть хоть какая-то надежда…

Не желая больше тратить время на бессмысленные споры, он завернулся в тонкий плащ, совершенно не спасавший от холода, и усилием воли приказал себе задремать, — совсем ненадолго, чтобы не успеть замерзнуть окончательно, но восстановить силы, которые очень скоро ему понадобятся…

Последнее, что он слышал; засыпая, был тихий, хриплый голос ванира, который обреченно молился Имиру, божеству ледяных пустошей и заблудших душ.

* * *

— Аньярд! Смотри, я вижу просвет вон там. Пари держу, я сумею подняться! — Молчание. — Эй, Аньярд!..

Действительно, когда осела снежная туча, поднятая лавиной, и небо снаружи прояснилось, свет начал сочиться в пещеру, где оказались в за¬точении путники. Конечно, просветы были едва заметны, а это означало, что все равно придется пробиваться наружу с боем, но для измученного темнотой взора Конана и это было праздником. Он даже начал что-то различать вокруг себя…